Хрусталик (polynkov) wrote,
Хрусталик
polynkov

Пелам Грэнвил Вудхауз. Несколько слов о юморе

Когда люди рассуждают о юморе, то хочеться если не плакать, то по крайней мере, хотя бы кинуть в них валенком.
Но здесь случай совсем другой:)

"Внимательный читатель, конечно, заметил, что рассказы мои, в сущности,
-- юмористические; и теперь самое время предложить ему очерк о юморе,
который просто обязан рано или поздно написать каждый член нашей гильдии.
В XVI веке "юмор" определяли как "смущение в крови" и, хотя делали это,
скорей всего, из вредности, не так уж ошибались. Правда, я бы сказал
"смещение". Чтобы стать юмористом, надо видеть мир не в фокусе, другими
словами -- страдать небольшим косоглазием. Тем самым, вы относитесь
несерьезно к очень важным установлениям, а люди хотят в них верить и тоже
смотрят на вас искоса. Статистика говорит нам, что 87,03% косых взглядов
обращены на юмористов. Солидный человек все время боится, как бы мы чего не
выкинули, словно нянька, чей питомец проявляет склонность к преступности.
Возникает та напряженная неловкость, какая царила в замке, когда по нему
бродили шуты. Полагалось их как-то использовать, но особой любви они не
вызывали.
-- И что он порет? -- шептал жене король или, скажем, граф. -- А ты еще
его подначиваешь! Вот, утром, с этими воронами...
-- Я просто спросила, сколько ворон уместится в жилете бакалейщика.
Так, для разговора.
-- А что вышло? Звякая, как ксилофон, он покрякал -- ненавижу эту
манеру! -- и ответил: "С утра -- добрая дюжина, а если светит Сириус --
поменьше, роса вредна при цинге". Ну, что это такое?
-- Это юмор.
-- Кто тебе сказал?.
-- Шекспир.
-- Какой еще Шекспир?
-- Ладно, Джордж, успокойся.
-- В жизни не слышал ни про каких Шекспиров!
-- Хорошо, хорошо. Неважно.
-- В общем, ты ему скажи, чтобы он ко мне не лез. А если еще раз
треснет этим поганым пузырем, я за себя не отвечаю.
Юмористы чаше всего -- люди мрачные. Причина в том, что они ощущают
себя изгоями или, скажем так, экземой на теле общества. Интеллектуалы
презирают их, критики -- кое-как терпят, ставя вне литературы. Люди
серьезны, и на писателя, не принимающего их всерьез, смотрят с подозрением.
-- Вам все шуточки, а Рим-то горит! -- укоризненно замечают они.
Лучше бы жалеть юмористов, лелеять, они ведь очень ранимы. Огорчить вы
их можете в одну секунду, спросив: "Что тут смешного?", а если все-таки
засмеялись -- сказав, что они в конце концов "просто юмористы". Слова эти
бьют их наповал. Засунув руки в карманы, выпятив губу, они поддают ногой
камешки, сопоставляя свою участь с участью бродячей собаки.
Вот почему в наше серое время трудно найти смешной рассказ, не говоря о
пьесах. Драматурги соревнуются в мрачности. Поскольку десять пьес из
двенадцати с треском проваливаются, можно предположить, что они не правы.
Если бы, поступившись весом и важностью, они стали помягче и повеселей, всем
было бы лучше. Нет, я не против кровосмешений и безумия, но всему -- своя
мера. Смех тоже не повредит.
В театре давно уже не смеются. Там слышишь только тихий, свистящий
звук, который издают встающие дыбом волосы, да резкое кряканье, когда актеры
произнесут одно из тех коротких слов, какие прежде употребляли в кабаках
низшего пошиба. Вспомнить смешно, что, когда слово "черт" впервые прозвучало
на Нью-йоркской сцене (если не ошибаюсь, в пьесе Клайда Фитча), поднялось
Бог знает что, вызвали полицию, а может -- и войска.
Конечно, переход будет медленным и нелегким. Поначалу, услышав смех,
зрители решат, что кому-то стало плохо, и зашепчутся: "Врача, врача!" Но
понемногу привыкнут, и мы снова ощутим в зале не похоронную атмосферу, а
что-то более приятное.
Самый печальный юмор в наши дни, я думаю, русский. Чего вы хотите?
Когда живешь в стране, где всю зиму надо тереть снегом посиневший нос,
особенно не разрезвишься, даже при помощи водки.
Хрущева, по-видимому, считали заправским шутником (тот, кто так не
считал, живя при этом в Москве, таил свои чувства), но ограничивался он
эйзенхауэровской шуткой о гольфе и русскими поговорками. Если есть на свете
что-то безрадостней русской поговорки, прошу мне об этом сказать. "У нас, --
сообщал он своим соратникам, -- говорят: курица переходит дорогу, а умный
человек боится разбойников". Тут лицо его трескалось поперек, глаза
исчезали, как устрицы, когда их тушат, -- и соратники догадывались, что если
на секунду запоздают со смехом, следующая их работа будет в Сибири. Может
быть, придет время, когда Россия обратится к историям о муже и жене или о
двух ирландцах на Бродвее, но я в этом не уверен.
Перечитал и заметил, что, по забывчивости, так и не определил, что
такое юмор. (Авторы и лекторы вечно спрашивают: "Почему мы смеемся?"
Хорошенький у них будет вид!) Итак, определить я забыл. Лучше приведу слова
из книги д-ра Эдмунда Берглера "Чувство юмора".
Вот, пожалуйста: "Смех -- зашита против зашиты. Обеими реакциями мы
обязаны неосознанному эго. Жесткость суперэго снимается тем, что мы обращаем
кару в удовольствие. Суперэго упрекает эго и за такую подмену, а эго создает
новую защиту, образуя тем самым триаду, в которую входит смех".
То есть как -- непонятно? Ну, знаете! Молодец, Эдмунд. Так и держи, и
не дай тебе Бог засмеяться".
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments